Выздоровление

  на главную- произведения
Система Orphus
ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ <br> <br> <br> <br>
 
Э.Т.А. ГОФМАН


ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ

Фрагмент еще не напечатанного произведения


        Я отправился в дальнюю, дикую чащобу, где уже раньше обнаружил чудесное дерево с наполовину засохшими, наполовину покрытыми густой зеленью ветвями, образующими живописные кущи, дабы изобразить его в моем альбоме таким, как оно есть. Я уже раскрыл альбом, отточил карандаш и сел поудобнее, как вдруг услышал шум: сквозь густой кустарник продиралась карета. Лошади с трудом шаг за шагом прокладывали себе путь сквозь буйные заросли, и мне показалась в высшей степени странной фантазия людей, пожелавших без всякой надобности пробиваться сквозь лес по бездорожью, в то время как он был покрыт густой сетью прекрасных дорог.
        Когда лошади, по всей видимости, не смогли больше двигаться ни вперед, ни назад, карета наконец остановилась. Дверца открылась, и из кареты вышел молодой, элегантно одетый мужчина, весь в черном, в котором, едва только он вышел из-за кустов, я сразу узнал молодого доктора О... .
        Он внимательно огляделся, желая, очевидно, удостовериться, что поблизости никого нет. Мне показалось, что весь вид его явно свидетельствует о некой боязни, ибо взгляд его был какой-то странный, -шийся и тревожный. Теперь мне стыдно вспоминать о своей тогдашней глупости; меня охватил жуткий ужас, ибо в ту минуту я счел добрейшего и славного доктора О... способным совершить какое-то страшное деяние, и я со своим альбомом, полным неудачных эскизов, возгордился, вообразив себя мстительной Немезидой, настигающей свою жертву во мраке подобно мне, стоящему в густой тени деревьев. Доктор О... вернулся к карете, открыл дверцу, и моему взору предстала юная дама, столь прекрасная, столь грациозная, столь живописно драпирующаяся в шаль, что невольно наводила на мысль о юной героине какого-нибудь трогательного, душещипательного романа, выскальзывающей из кареты в пустынной местности после целой россыпи захватывающих, блистательных, великолепнейших любовных приключений. Можешь себе представить, в каком напряжении я крался сквозь густые заросли, чтобы подобраться поближе к этой парочке и не упустить ни малейшей подробности замышляемых ими действий. Я осторожно следовал за ними и хорошо расслышал, как доктор сказал:
        — Я отыскал здесь местечко, как нельзя более подходящее для наших целей. Тут есть одно великолепное дерево, подножие которого кругом заросло зеленой травой. Вчера я сам выкопал несколько кусков дернины и сложил из них весьма удобную скамью, вырытая мной яма походит на могилу и служит, таким образом, символическим намеком на то, что мы собираемся здесь совершить: смерть и возрождение.
        — Да! — повторила дама с душераздирающей тоской и сжала руку доктора своей рукой, которую он страстно прижал к своим губам. — Вот именно: смерть и возрождение!
       У меня кровь застыла в жилах и против воли вырвалось едва слышное «Ах!». Дьявол порезвился вовсю — дама обернулась и прямо перед собой узрела мою драгоценную особу! От изумления я готов был сквозь землю провалиться. Дама была не кто иная, как прелестнейшая из всех девушек в Б..., а именно — Вильгельмина фон С... От испуга и удивления она, видимо, тоже едва удержалась на ногах и, совершенно подавленная, всплеснув руками, воскликнула:
        — О Господи, я пропала! Откуда вы взялись, Теодор, в этом неподходящем месте, в столь неурочный час! Я опять представил себя мстительной Немезидой с альбомом в руке и заговорил таким важным тоном, каким, наверное, возвещали свои приговоры Минос или Радамант:
        — Может статься, дорогая моя и вплоть до этой минуты высокочтимая барышня, что я явился сюда весьма некстати для вас. Но весьма возможно, что меня привела сюда рука судьбы, дабы предотвратить некое...
        Доктор не дал мне договорить и, залившись краской, сердито перебил меня на полуслове:
       — Сегодня ты опять выступаешь в своей прежней роли, роли шута горохового! С этими словами он взял девушку под руку и повел назад к карете, возле открытой дверцы которой она остановилась. Доктор же вернулся ко мне, стоявшему в полной растерянности, не понимая, что говорить и что думать, и сказал:
        — Давай присядем вон на то поваленное дерево, потому что мне надо сказать тебе не два слова, а несколько больше. Тебя знают в долге тайного советника фон С.... Ты бываешь там на больших приемах с чаепитиями, где не менее сотни приглашенных стукаются друг о друга лбами, носясь по дому из конца в конец, причем никто из них и понятия не имеет, чего он, собственно, хочет, и где скучные глупейшие разговоры, с трудом поддерживаемые скудны кто средствами, помогают как-то скоротать время, пока несчастные слуги, задерганные со всех сторон, не прольют наконец вино на нескольких почетных гостей, а торты, наоборот, обойдя стол, вернутся нетронутыми, и все разговоры эти сами собой умрут позорной смертью.
        — Погоди, — перебил я доктора, — погоди, вот услышит твоё злопыхательские речи госпожа фон Х..., которая ведь вполне может принять твои слова и на свой счет, и в отместку пожалуется на тебя госпоже фон С..., а та немедленно предаст тебя анафеме и начисто отлучит от своих чаепитий. А кто несется сломя голову на эти чаепития, словно от них зависит все счастье жизни? Кто не упускает случая побывать в доме госпожи фон С...? Ай-яй-яй, друг мой, я кое-что заметил, прекрасная Вильгельмина...
        — Оставим это, — промолвил доктор, — и примем во внимание, что там, в карете, сидят люди, с большим нетерпением ожидающие конца нашей беседы. В двух словах: семья тайного советника фон С... с незапамятных времен принадлежала к высшей аристократии. Ни один из членов этой семьи, в первую очередь, конечно, по мужской линии, не обнаруживал признаков вырождения. Тем прискорбнее было на душе у отца тайного советника фон С..., когда выяснилось, что его младший сын, его звали Зигфрид, оказался первым, резко отличался от представителей их славного древнего рода. Все искусственные прикрытия не помогали. Глубокий, великолепный ум занял подобающее ему место даже среди умов благороднейших семейств. Болтают всякое. Многие уверяют, что Зигфрид в самом деле страдал неким душевным недугом. Я этому не верю. В общем, отец посадил его под замок, и лишь смерть тирана дала ему свободу.
        Это и есть дядя Зигфрид, которого ты наверняка приметил в обществе и слышал, как остроумно он обменивается репликами с тем или иным ученым мужем, которого сам разыскал. Благородные господа не скрывают, что лишь скрепя сердце терпят его общество. За что он им воздает сторицей, да так явно, что им лучше было бы отступиться. Правда, когда он заводит речь о таких вещах, говоря о которых лучше всего следовать старой философии монаха: согласно ей рекомендуется не мешать жизни идти своим чередом и о господине настоятеле говорить только хорошее, — он чересчур загорается в истовой убежденности, так что дипломатичные господа нередко сбегают от него куда-нибудь в дальний угол зала, заткнув с перепугу уши и закрыв глаза. Никто, кроме фройляйн Вильгельмины, не умел так ловко окружить его людьми, которых он принимал за своих самых близких друзей и вскоре вместе с ними покидал зал.
        Несколько лет назад дядя Зигфрид заболел тяжелой нервной болезнью, от которой у него в голове осталась некая навязчивая идея, мучающая бедного старика и теперь, когда физически он вполне здоров, то будто природа, разгневавшись на легкомыслие людей, чурающихся более глубокого познания ее законов и считающих ее чудесные, таинственные явления лишь пустой игрой, дарящей им детские радости на жалкой арене их взрослых удовольствий, в наказание лишила их зелени. В вечный беспросветный мрак погрузился, мол, и нежный зеленый убор весны, и страстная надежда влюбленных, и доверие израненной души, когда юный бог — солнце выманивает на свет нежные ростки из их укрытий, так что они, словно веселые детишки, выскакивают на поверхность и зеленеют, превращаясь в зеленые кусты и деревья, шепотом и шелестом листвы вознося хвалебную сладостную песнь своей любящей матери — земле, кормящей и лелеющей их на своей груди.
        Пропала зелень, пропала надежда, пропало все блаженство земли, ибо, хирея и плача, расплывается голубизна, обнимавшая все и вся своими любящими руками. Все наши усилия перебороть эти мысли оказались тщетными, и ты легко можешь себе представить, что старику угрожала реальная опасность пасть жертвой унылой, гибельной ипохондрии, к которой, естественно, приводят такие идеи. И мне пришло в голову попробовать на свой страх и риск применить к несчастному безумцу магнетизм.
        Фройляйн Вильгельмина — любимица старика, и ей одной удалось в бессонные ночи принести хоть какое-то успокоение его душе тем, что она тихонько говорила и даже напевала ему, лежащему в полусне, о зеленых деревьях и кустах. Чаще всего она повторяла те прекрасные слова Кальдерона, которыми Лизида в пьесе "Цветок и шарф" восхваляет зеленый цвет живой природы и которые один из моих друзей, тонко чувствующий искусство, положил на музыку. Ведь ты знаешь эту песнь:


        Зеленою краской блистает
        Первый выбор земли.
        Какие тут краски рая!
        Зелень — наряд весны.
        Видишь — его венчает,
        Прорастая из самых глубин,
        Молча, одним ароматом,
        Яркий цветочный клин.
       
        Этот метод — использовать состояние горячечного бреда, предшествующее сну, само по себе чрезвычайно близкое гипнотическому полусну, для того, чтобы внушить беспокойному больному успокаивающие идеи, — отнюдь не нов. Если не ошибаюсь, им пользовался уже Пюисегюр. Но сейчас ты увидишь, каким главным приемом моего искусства я надеюсь добиться полного выздоровления старика.
        Доктор встал, подошел к фройляйн Вильгельмине и сказал ей несколько слов. Затем я последовал за доктором, и мне в самом деле было совсем трудно ввиду чрезвычайной необычности их появления в лесу извинить самого себя за то, что я остался идаже как бы сыграл роль лазутчика.
        Мы подошли к дверце кареты, из которой тут же вышел молодой человек и с помощью доктора и приехавшего с ними егеря перенес дремлющего старика под диковинное дерево в центре полянки и осторожно положил его поудобнее на скамью из дернины, которую, как уже известно доброжелательному читателю, соорудил накануне доктор собственными искусными руками.
       У старика был трогательный, берущий за душу вид. Его высокая, статная фигура была облачена в длинный сюртук из серебристо-серой ткани, а голову покрывал картуз из той же материи, из-под которого лишь кое-где выбилось несколько седых прядей. Лицо его, несмотря на закрытые глаза, выражало неописуемо глубокую тоску, и все же казалось, будто он спит блаженным сном.
       Фройляйн Вильгельмина села в изголовье скамьи, так что, когда она наклонялась к лицу старика, ее дыхание касалось его губ. Доктор опустился на принесенный с собою походный стульчик, приблизив его вплотную к старику, как то, видимо, требовалось при гипнотическом сеансе. Покуда доктор потихоньку старался разбудить старика, фройляйн Вильгельмина тихо напевала:


       Зеленою краской блистает
       Первый выбор земли — и т.д.


       Казалось, старик с бесконечным блаженством вдыхает аромат кустов и деревьев, черзвычайно сильный в этот день, поскольку липы стояли в полном цвету. Наконец он с глубоким вздохом открыл глаза и огляделся, однако, казалось, не был в состоянии что-либо четко разглядеть. Доктор тихонько отошел в сторону. Фройляйн Вильгельмина молчала. Старик пролепетал едва слышано: "Зелень!".
        Тут всевечное могущество небес сделало так, чтобы особая благосклонность Провидения вознаградила любовь девушки и поддержала старания доброго доктора. В тот момент, когда дядюшка пролепетал слово "Зелень!", какая-то птичка, щебеча, пролетела сквозь ветви дерева, от взмахов ее крыльев отломилась цветущая веточка и упала на грудь старика.
        Тут на его лице проступил румянец жизни. Он поднялся и восторженно воскликнул, подняв глаза к небу:
        — О посланец небес, благостный посланец, ты принес мне оливковую ветвь мира, ты принес мне зелень листвы, ты принес мне саму надежду? Приветствую тебя, надежда! Выплеснись в сладкой тоске, кровоточащее сердце!
        Внезапно ослабев, он едва слышно прошептал: "Это смерть" — и вновь лег на скамью, на которой только что уверенно сидел. Юный помощник доктора влил ему в рот несколько капель простого лекарства, и, когда фройляйн Вильгельмина вновь запела "Зеленою краской блистает — и т.д.", старик открыл глаза и оглядел окружающее вполне осмысленным взглядом.
        — Гм, — сказал он неуверенно, — в самом деле, этот сон как-то странно дразнит меня.
        В словах старика слышалось довольно горькая ирония, звучавшая особенно жутко после всего, что этому предшествовало. Взволнованная до глубины души, фройляйн Вильгельмина рухнула перед скамьей на колени, схватила руки старика, оросила их слезами и воскликнула с душераздираемой болью:
       — О мой дорогой, мой самый любимый дядюшка, сейчас вас не дразнит сон, нет, это злой дух насылал на вас жуткие сны, сковывающие вас, словно тяжкие цепи! О, радость небес! Цепи порваны, мой любимый, мой самый дорогой отец, вы вновь свободны! О, поверьте, поверьте в то, что радостная живая жизнь улыбается вам, дыша сладкой надеждой в прекраснейшем очаровании зелени!
        — Зелень! — воскликнул старик громовым голосом, пристально вглядываясь в окружающее. Мало-помалу он, видимо, начал более отчетливо различать разные предметы, останавливая взгляд на отдельных деревьях и кустах.
       — Дядюшка Зегфрид вот уже много лет особенно любил это место, — прошептал доктор мне на ухо, — и приходил сюда в полном одиночестве. Очевидно, это чудесное дерво пробудило в нем склонность к удивительным сочетаниям естественно -исторических явлений и это романтичное место вызывало у него особый интерес еще и потому.
        Старик все сидел, оглядываясь вокруг, но его взгляд все мягчел и мягчел, потом совсем погрустнел, и наконец потоки слез хлынули из его глаз. Он схватил правой рукой руку Вильгельмины, левой — руку доктора и энергичным движением посадил их рядом собой на скамью.
        — Вы ли это, дети мои! — воскликнул он тоном настолько странным, даже внушающим страх, что казалось, будто тон этот выдает ужасную растерянность его духа, пытающегося справиться с собой и как-то сконцентрироваться. — Вы ли это на самом деле, дети мои?
        — О мой любимый добрейший дядюшка! — примирительно сказала Вильгельмина. — Ведь это я обнимю вас, и находитесь вы сейчас в том месте леса, которое вы всегда так любили, ведь вы сидите под редким...
        По знаку доктор Вильгельмина запнулась и после едва заметной паузы продолжала., приподняв в воздух веточку цветущей липы:
       — И этот символ мира — разве вы не держите его сейчас в руках, дорогой дядюшка?
        Старик прижал веточку к груди и оглядеся с таким видом, будто он только теперь обрел жизненную силу и неописуемую светлую радость. Голова его склонилась на грудь, и он тихо пробормотал какие-то слова, которые никому из присутствующих не удалось расслышать. Потом он вдруг стремительно вскочил со скамьи, раскинул в стороны руки и крикнул так, что весь лес загудел от эха:
       — О всевечное и всемилостивейшее могущество небес, ты ли это призываешь меня к своей груди? Да, меня и впрямь окружает великолепие жизни, оно вливается в мою грудь, так что все поры открываются и наполняются блаженнейшим восторгом!
        О дети мои, дети, какой язык способен воспеть хвалу, достойную нашей матери-земли! О зелень-зелень! Порождение матери-земли! Нет, лишь я один безутешно лежал, распростершись перед троном Всевышнего. Ты никогда не сердился на человечество! Прими меня в свои объятия!
        Казалось, старик хотел броситься вперед, но внезапная судорога скрючила его тело, и он безжизненно осел на землю. Все ужасно перепугались. Но больше всех доктор, ибо у него были причины бояться, что его рискованный метод лечения мог ужасным образом провалиться. Однако, вздохнув лишь несколько раз пары лекарства из склянки, старик вновь открыл глаза. И тут произошло нечто удивительное, чего не мог ожидать никто из присутствующих – и меньше всего доктор.
        Поддерживаемый Вильгельминой и доктором, старик прошелся по красивой лужайке, и лицо его, все его движения становились с каждым шагом все спокойнее и радостнее, и было так чудесно наблюдать, как все более оживали его светлый ум и богатое воображение.
        Барон и меня заметил и втянул в беседу. Наконец он счел, что для первого выезда после столь длительного нервного расстройства вполне достаточно, и все направились в обратный путь.
        — Трудновато будет, — шепотом сказал мне доктор, — удержать его от сна. Но я приму все меры, чтобы, ради всего святого, не дать ему уснуть. Этот сон слишком легко может принять враждебныый характер, и старику вновь покажется, что все виденное и воспринятое им всего лишь сон.
        Некоторое время спустя в доме тайного советника фон С... произошли большие перемены. Дядя Зигфрид совершенно оправился от своего недуга, и так странно было наблюдать, как он становился одновременно мягче и сильнее.
        Он покинул дом тайного советника, к радости любящего брата, и поселился в своем прекрасном поместье, управление которым взял на себя доктор О..., повесив свою докторскую шапочку на гвоздь. Настойчивое ходатайство одной знатной принцессы привело к тому, что надменный тайный советник фон С... не стал более противиться просьбам доктора О... и пообещал ему руку своей дочери Вильгельмины.
       
       



  на главную- произведения



Hosted by uCoz